Неточные совпадения
Герои наши видели много бумаги, и черновой и белой, наклонившиеся головы, широкие затылки, фраки, сертуки губернского покроя и даже просто какую-то светло-серую куртку, отделившуюся весьма резко, которая, своротив голову набок и
положив ее почти на самую бумагу, выписывала бойко и замашисто какой-нибудь протокол об оттяганье земли или описке имения, захваченного каким-нибудь мирным помещиком, покойно доживающим век свой под судом, нажившим себе и
детей и внуков под его покровом, да слышались урывками короткие выражения, произносимые хриплым голосом: «Одолжите, Федосей Федосеевич, дельце за № 368!» — «Вы всегда куда-нибудь затаскаете пробку с казенной чернильницы!» Иногда голос более величавый, без сомнения одного из начальников, раздавался повелительно: «На, перепиши! а не то снимут сапоги и просидишь ты у меня шесть суток не евши».
— Ну, позвольте, ну
положите сами клятву, какую хотите, я готова сей же час лишиться
детей, мужа, всего именья, если у ней есть хоть одна капелька, хоть частица, хоть тень какого-нибудь румянца!
И она опустила тут же свою руку,
положила хлеб на блюдо и, как покорный
ребенок, смотрела ему в очи. И пусть бы выразило чье-нибудь слово… но не властны выразить ни резец, ни кисть, ни высоко-могучее слово того, что видится иной раз во взорах девы, ниже́ того умиленного чувства, которым объемлется глядящий в такие взоры девы.
Как там отец его, дед,
дети, внучата и гости сидели или лежали в ленивом покое, зная, что есть в доме вечно ходящее около них и промышляющее око и непокладные руки, которые обошьют их, накормят, напоят, оденут и обуют и спать
положат, а при смерти закроют им глаза, так и тут Обломов, сидя и не трогаясь с дивана, видел, что движется что-то живое и проворное в его пользу и что не взойдет завтра солнце, застелют небо вихри, понесется бурный ветр из концов в концы вселенной, а суп и жаркое явятся у него на столе, а белье его будет чисто и свежо, а паутина снята со стены, и он не узнает, как это сделается, не даст себе труда подумать, чего ему хочется, а оно будет угадано и принесено ему под нос, не с ленью, не с грубостью, не грязными руками Захара, а с бодрым и кротким взглядом, с улыбкой глубокой преданности, чистыми, белыми руками и с голыми локтями.
— Ну вот, пускай папа посмотрит, — сказала Лизавета Петровна, поднимая и поднося что-то красное, странное и колеблющееся. — Постойте, мы прежде уберемся, — и Лизавета Петровна
положила это колеблющееся и красное на кровать, стала развертывать и завертывать
ребенка, одним пальцем поднимая и переворачивая его и чем-то посыпая.
— Если вы спрашиваете моего совета, — сказала она, помолившись и открывая лицо, — то я не советую вам делать этого. Разве я не вижу, как вы страдаете, как это раскрыло ваши раны? Но,
положим, вы, как всегда, забываете о себе. Но к чему же это может повести? К новым страданиям с вашей стороны, к мучениям для
ребенка? Если в ней осталось что-нибудь человеческое, она сама не должна желать этого. Нет, я не колеблясь не советую, и, если вы разрешаете мне, я напишу к ней.
Она села к письменному столу, но, вместо того чтобы писать, сложив руки на стол,
положила на них голову и заплакала, всхлипывая и колеблясь всей грудью, как плачут
дети.
Он стоял на коленах и,
положив голову на сгиб ее руки, которая жгла его огнем через кофту, рыдал, как
ребенок.
— Я вот говорю Анне Аркадьевне, — сказал Воркуев, — что если б она
положила хоть одну сотую той энергии на общее дело воспитания русских
детей, которую она
кладет на эту Англичанку, Анна Аркадьевна сделал бы большое, полезное дело.
Ну,
положим, даже не братьев, не единоверцев, а просто
детей, женщин, стариков; чувство возмущается, и русские люди бегут, чтобы помочь прекратить эти ужасы.
— А вот почему. Сегодня я сижу да читаю Пушкина… помнится, «Цыгане» мне попались… Вдруг Аркадий подходит ко мне и молча, с этаким ласковым сожалением на лице, тихонько, как у
ребенка, отнял у меня книгу и
положил передо мной другую, немецкую… улыбнулся и ушел, и Пушкина унес.
Котят было пять. Когда они выросли немножко и стали вылезать из-под угла, где вывелись,
дети выбрали себе одного котенка, серого с белыми лапками, и принесли в дом. Мать раздала всех остальных котят, а этого оставила
детям.
Дети кормили его, играли с ним и
клали с собой спать.
Но деньги опять все вышли, опять стали отец с матерью судить, как им быть, и опять
положили свести
детей в лес и оставить их там.
Они делают копья и стрелы из костей. Больше всего они любят есть звериный и рыбий жир. Женщины и мужчины одеваются одинаково. У женщин только бывают очень широки сапоги. В эти широкие голенища сапогов они
кладут маленьких
детей и так носят их.
Подумали, подумали отец с матерью и
положили отвести
детей в лес подальше и оставить их там, так чтобы они домой не вернулись.
Два инвалида стали башкирца раздевать. Лицо несчастного изобразило беспокойство. Он оглядывался на все стороны, как зверок, пойманный
детьми. Когда ж один из инвалидов взял его руки и,
положив их себе около шеи, поднял старика на свои плечи, а Юлай взял плеть и замахнулся, тогда башкирец застонал слабым, умоляющим голосом и, кивая головою, открыл рот, в котором вместо языка шевелился короткий обрубок.
Но страстная, почти религиозная привязанность к своему странному
ребенку была, надо
полагать, единственным клапаном тех ее склонностей, захлороформированных воспитанием и судьбой, которые уже не живут, но смутно бродят, оставляя волю бездейственной.
Это напоминает басню о
кладе, завещанном стариком своим
детям.
Здесь нужны люди, которые бы шли на подвиг; или надо обмануть пришельцев, сказать, что
клад зарыт в земле, как сделал земледелец перед смертью с своими
детьми, чтобы они изрыли ее всю.
Дети подумали, что там
клад, и когда отец умер, стали рыть и всю землю перекопали.
Клада не нашли, а землю в винограднике так хорошо перекопали, что стало плода родиться много больше. И они стали богаты.
— Всех убьет, только стоит навести, — и Красоткин растолковал, куда
положить порох, куда вкатить дробинку, показал на дырочку в виде затравки и рассказал, что бывает откат.
Дети слушали со страшным любопытством. Особенно поразило их воображение, что бывает откат.
«Думаете ли вы, господа присяжные, что такие вопросы могут миновать
детей наших,
положим, уже юношей,
положим, уже начинающих рассуждать?
Григорий взял младенца, принес в дом, посадил жену и
положил его к ней на колени, к самой ее груди: «Божье дитя-сирота — всем родня, а нам с тобой подавно.
— Позвольте, — не давая себя перебить, продолжал Игнатий Никифорович, — я говорю не за себя и за своих
детей. Состояние моих
детей обеспечено, и я зарабатываю столько, что мы живем и
полагаю, что и
дети будут жить безбедно, и потому мой протест против ваших поступков, позвольте сказать, не вполне обдуманных, вытекает не из личных интересов, а принципиально я не могу согласиться с вами. И советовал бы вам больше подумать, почитать…
— Видно, у них всё так, — сказала корчемница и, вглядевшись в голову девочки,
положила чулок подле себя, притянула к себе девочку между ног и начала быстрыми пальцами искать ей в голове. — «Зачем вином торгуешь?» А чем же
детей кормить? — говорила она, продолжая свое привычное дело.
Такую великую силу — стоять под ударом грома, когда все падает вокруг, — бессознательно, вдруг, как
клад найдет, почует в себе русская женщина из народа, когда пламень пожара пожрет ее хижину, добро и
детей.
Она подошла к ней, пристально и ласково поглядела ей в глаза, потом долго целовала ей глаза, губы, щеки.
Положив ее голову, как
ребенка, на руку себе, она любовалась ее чистой, младенческой красотой и крепко сжала в объятиях.
И знали мы, что наш знакомый Рахметов проживает в год рублей 400; для студента это было тогда очень немало, но для помещика из Рахметовых уже слишком мало; потому каждый из нас, мало заботившихся о подобных справках,
положил про себя без справок, что наш Рахметов из какой-нибудь захиревшей и обеспоместившейся ветви Рахметовых, сын какого-нибудь советника казенной палаты, оставившего
детям небольшой капиталец.
Черепахи живут и на земле, и в воде, как ужи и лягушки.
Детей они выводят яйцами, и яйца
кладут на земле, и не высиживают их, а яйца сами, как рыбья икра, лопаются — и выводятся черепахи. Черепахи бывают маленькие, не больше блюдечка, и большие, в три аршина длины и весом в 20 пудов. Большие черепахи живут в морях.
Я прихожу благодарить вас за то, что вы в вашей общине дали приют мне и моим
детям и
положили предел моему бездомному скитанию.
Старик, исхудалый и почернелый, лежал в мундире на столе, насупив брови, будто сердился на меня; мы
положили его в гроб, а через два дня опустили в могилу. С похорон мы воротились в дом покойника;
дети в черных платьицах, обшитых плерезами, жались в углу, больше удивленные и испуганные, чем огорченные; они шептались между собой и ходили на цыпочках. Не говоря ни одного слова, сидела Р.,
положив голову на руку, как будто что-то обдумывая.
— Чего полно? Не удались дети-то, с коей стороны ни взгляни на них. Куда сок-сила наша пошла? Мы с тобой думали, — в лукошко
кладем, а господь-от вложил в руки нам худое решето…
—
Положим, в богатом семействе есть сын и дочь, — продолжала она дрогнувшим голосом. — Оба совершеннолетние… Сын встречается с такой девушкой, которая нравится ему и не нравится родителям; дочь встречается с таким человеком, который нравится ей и которого ненавидят ее родители. У него является
ребенок… Как посмотрят на это отец и мать?
Я
положила заняться воспитанием, и я на вас рассчитывала, потому что вы говорили, что любите
детей.
Трое маленьких
детей, две девочки и мальчик, из которых Леночка была старшая, подошли к столу, все трое
положили на стол руки, и все трое тоже пристально стали рассматривать князя.
— Да вы его у нас, пожалуй, этак захвалите! Видите, уж он и руку к сердцу, и рот в ижицу, тотчас разлакомился. Не бессердечный-то, пожалуй, да плут, вот беда; да к тому же еще и пьян, весь развинтился, как и всякий несколько лет пьяный человек, оттого у него всё и скрипит. Детей-то он любит,
положим, тетку покойницу уважал… Меня даже любит и ведь в завещании, ей-богу, мне часть оставил…
— Дай Бог нашему
дитяти на ножки стати, дедушку величати, отца с матерью почитати, расти да умнеть, ума-разума доспеть. А вы, гости, пейте-попейте, бабушке
кладите по копейке, было б ей на чем с крещеным младенчиком вас поздравлять, словом веселым да сладким пойлом утешать.
И стал в подолы детских рубашонок
класть пряники, орехи, подсолнухи.
Дети ног под собой не слышали.
Зиновий Алексеич рос под неусыпными, денно-нощными заботами матери. Отцу некогда было заниматься
детьми: то и дело в отлучках бывал. Только у него об них и было заботы, чтоб, возвращаясь из какой-нибудь поездки, привезти гостинцев: из одежи чего-нибудь да игрушек и лакомств. Мать Зиновья Алексеича женщина была добрая, кроткая, богомольная; всю душу
положила она в деток. И вылился в них весь нрав разумной матери.
Положим, старики виноваты: не все они олицетворяли собой тип благопопечительных патриархов — в этом уж почти единодушно стали сознаваться, — но за что же
дети будут страдать?
То же самое происходило и с лакомством. Зимой нам давали полакомиться очень редко, но летом ягод и фруктов было такое изобилие, что и
детей ежедневно оделяли ими. Обыкновенно, для вида, всех вообще оделяли поровну, но любимчикам
клали особо в потаенное место двойную порцию фруктов и ягод, и, конечно, посвежее, чем постылым. Происходило шушуканье между матушкой и любимчиками, и постылые легко догадывались, что их настигла обида…
Ходили к обедне аккуратно каждое воскресенье, а накануне больших праздников служили в доме всенощные и молебны с водосвятием, причем строго следили, чтобы
дети усердно крестились и
клали земные поклоны.
И сам вместе с
детьми клал земной поклон за поклоном.
— Молитесь Богу,
дети! — сказал им Иван Григорьич. —
Кладите земные поклоны, творите молитву за мной: «Сохрани, Господи, и помилуй рабу твою, девицу Агриппину! Воздай ей за добро добром, Владыко многомилостивый!»
— Сколько ни было счастливых, которым
клады доставались, всем, почитай, богатство не на пользу пошло: тот сгорел, другой всех
детей схоронил, третий сам прогорел да с кругу спился, а иной до палачовых рук дошел…
— Да что ж ты
полагаешь? — сгорая любопытством, спрашивала Таифа. — Скажи, Пантелеюшка… Сколько лет меня знаешь?.. Без пути лишних слов болтать не охотница, всякая тайна у меня в груди, как огонь в кремне, скрыта. Опять же и сама я Патапа Максимыча, как родного, люблю, а уж дочек его, так и сказать не умею, как люблю, ровно бы мои
дети были.
Бросила горшки свои Фекла; села на лавку и, ухватясь руками за колена, вся вытянулась вперед, зорко глядя на сыновей. И вдруг стала такая бледная, что краше во гроб
кладут. Чужим теплом Трифоновы
дети не грелись, чужого куска не едали, родительского дома отродясь не покидали. И никогда у отца с матерью на мысли того не бывало, чтобы когда-нибудь их сыновьям довелось на чужой стороне хлеб добывать. Горько бедной Фекле. Глядела, глядела старуха на своих соколиков и заревела в источный голос.
На рождество я купил ей книжку популярной химии — в память моего когда-то увлечения этой наукой, и попросил Н.А.Огареву, как это делали нам,
детям,
положить ей книжку под подушку. И это было всего за несколько дней до болезни А. И.
Перед нами выводили
ребенка с туберкулезным pyo-pneumothorax’ом; худой и иссохший, с торчащими костями и синюшным лицом, он сидел, быстро и часто дыша; когда его
клали на спину, он начинал кашлять так, что, казалось, сейчас вывернутся все его внутренности.
Ребенок скоро успокоился, заснул, мать
положила его в люльку, взяла серп и принялась жать с особенным усилием, чтобы догнать своих подруг, чтоб не отстать от других.